Персонажи войны

На долю русских писателей начала XX века выпало скверное бремя: говорить о годах, превративших Империи в руины, изменивших человеческий облик и  мировосприятие. В своем творчестве они прошли путь от Великой войны до войны гражданской и вынужденной эмиграции, стали свидетелями и участниками парадоксальной истории собственной страны. Но каждый из них, не рожденный «для звуков сладких и молитв», продолжал сквозь страх и смерть преображать трагическую реальность в надежде на то, что сквозь мерзость запустения и скрежет зубовный эти звуки буду услышаны.

 

История в лицах

    В фильме 1911 года «Оборона Севастополя» режиссера  С. Ханжонкова есть поразительный эпизод. Перед камерой выстраиваются пожилые участники исторических событий 1853 – 1856 годов. Среди оживших портретов, актеров с затемненными глазами, исполняющих роли Нахимова, Корнилова, Тотлебена, это единственные реальные персонажи картины. Еще живые офицеры Царской армии, которых мы и не знаем – много их было, всех не назовешь, их же имена Господь весть. Ветераны приветствуют зрителей сквозь черно-белую пленку, сквозь белые блики, которые тут и там проступают на экране. По одному подходят к камере, чтобы мы, смотрящие на них, запомнили лица, блеск наград – эквивалент пролитой крови. И выходят из поля зрения объектива. В конце не остается никого, стоят пустые стулья. Метафора очевидна: жизнь продолжится после их ухода, но вот эти места уже никем не будут заняты.

    Приветствие ветеранов оказалось прощанием, блики кинопленки – симптомом временного искажения, завершения вещания: еще немного, и изображение пропадает, экран гаснет. Через три года начнется Первая мировая война, потом революция и война гражданская. Империя уйдет на дно, как Атлантида, старые офицеры, слишком красивые, слишком необычные,  – превратятся в миф о романтическом прошлом – было или не было? А может, и приснилось. 

    Однако в тот момент в «Обороне Севастополя» сошлись реальность и воображение, художественная интерпретация исторических событий и сами их участники, чей путь лег в основу этого фильма. С экранов на зрителей смотрела сама жизнь, которую со временем иссушат в учебниках, прикроют статистикой убитых и раненых в Крымскую войну. Будут вспоминать как подвиг, но за общей риторикой исчезнет личность и ее мир, попавший в центр исторических катастроф, останутся лишь имена центральных героев. Процесс естественный, но вызывает недоумение, которое восходит к Адамову плачу о потерянном Рае, к изумлению захваченного французами Пьера Безухова: «Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого, меня? Меня! Меня – мою бессмертную  душу!".

     История дает нам возможность освободить из плена времени один очень важный, толком так и не рассмотренный исторический этап. Первая мировая война, забытая сразу же после своего завершения, возвращается к нам как особое измерение мира и личности переломной эпохи. Кем был человек того времени, вдруг заброшенный в пыльный угол собственной страны, что думал и что чувствовал, как ответил на вызов войны и смерти? И что произошло с ним в этот странный промежуток с 1914 по 1918 годы, в момент смены караула, когда легче всего нанести удар?

    Мы обратились к произведениям трех русских писателей, современников Первой мировой: Михаила Осоргина, Леонида Андреева и Ивана Шмелева. Авторы, не участвовавшие в Первой мировой напрямую, написали о ней так, как будто они сами превратились в театр военных действий. Лишь затем передали свой экзистенциальный опыт героям повествования. И в центре этого опыта –  три слова: народ, человек и война.

 

«...Безумие и ужас». Л. Андреев

    «...Безумие и ужас»  – первые слова повести Леонида Андреева «Красный смех», написанной за 10 лет до начала Второй Отечественной. Сюрреалистическое путешествие героя в свое недавнее солдатское прошлое, в котором война – это болезнь, лекарства от нее нет, и зыбкая грань между рассудком и помешательством преодолевается в два счета. Вернувшийся с поля боя герой сидит дома, но стоит ему только посмотреть в окно, как он видит Красный смех – аллегорию безумия, боли, муки, жестокости и бессмысленности, которые он до этого испытал на войне, и все это призывает его к новому кровопролитию ради утопического «обновления жизни».

    Характерна для андреевских произведений одна черта: первой под удар зла попадает душевная жизнь персонажа, который только запутывается в своих тщетных попытках противостоять неведомой силе. И вот уже гаснет в его сознании свет разума, он смеется над жизнью и смертью, вызывая испуг у окружающих, пока что здоровых, людей.

    «Красный смех» считают существенным вкладом в развитие идеологии пацифизма начала XX века. Впрочем, это не спасло ни Европу, ни Российскую Империю от явления ужаса и безумия мирового масштаба летом 1914 года. Пылкий Андреев Первую мировую войну поддержал потому, что был патриотом и прекрасно понимал, чем грозит России ее поражение. Поэтому деваться некуда, воевать так воевать. Тогда он попытался в 1916 обойти страшный финал своих «больных» персонажей, напророчить благополучный исход жизни и поддержать соотечественников – написал повесть «Иго войны».

    Он обратился к магистральному образу русской литературы – маленькому человеку, проверенному оплоту русского реализма. На этот раз ему приходится раскрываться перед читателем в условиях мировой катастрофы: «Это   называется:   при   мировой  войне  присутствовал  Илья  Петрович Дементьев, петербургский бухгалтер и счетовод».

    О победах и поражениях Дементьев, житель Петрограда, узнает из газет; судьбы мира, пока перерыв на работе позволяет, решаются сотрудниками конторы. Андреев пишет о том, что от войны пострадает каждый человек, даже если он не идет в штыковую атаку, даже если его не травят газами: «И нет такого темного чулана или чердака, куда бы спрятаться, как маленьким, бывало…»

 

Камо бегу от Духа Твоего?

    «Иго» – это история болезни души Ильи Дементьева: «...служу,  хожу в  гости и даже театр или кинематограф и вообще никаких  решительных изменений  в моей жизни не наблюдаю». Он старается рассуждать здраво, не изменять своим привычкам мирного времени, заговаривает свой страх. Но необратимо меняются мир и он сам.

    В западной культуре существует такое понятие, как жуткое. Это нечто чуждое, вызывающее у человека беспокойство в связи с тем, что неожиданно, по неясной пока причине, нарушается нормальный ход событий.

    Это страх из-за того, что не может быть объяснено, потому что до поры скрывается, но вдруг неожиданно проявляет себя. Как образец – страшные сказки Э. Гофмана, повесть А. Толстого «Упырь». Природа жуткого может и не быть инфернальной, однако восприятие человеком этого самого «нечто» может достигнуть поистине адовых глубин. В одноименном эссе 1919 года З. Фрейд жуткому противопоставил уютное, родное и привычное. Именно с таким нечто, которое восстало против родного и уютного (против родины, дома, семьи), соприкоснулся Илья Дементьев.

     Первая мировая для героя начинается с вопрошания, ответ на него он будет давать на протяжении всей повести: «Но отчего же все это? ...помутился белый свет. Именно:  помутился  и весь перевернулся, днищем кверху, точно я не на ногах, а на руках иду, как акробат». Причем явный ответ вроде «от войны, Илья Дмитриевич» счетовод пока не слышит: «Ну, война...». Но с каждым новым залпом, отраженным в газетных заголовках, в тревожных городских слухах, с каждым новым эшелоном, везущим безногих и безруких, безглазых и бессловесных, освежеванных войной солдат, рождалась новая, пугающая реальность, отрицать которую уже невозможно. Она стала фактом биографии Дементьева. 

    Илья понимает, что становится жертвой: «Взял меня кто-то в свои огромные лапищи и лепит из меня какую-то фигуру странную... где тут сопротивляться!» Но чтобы узнать причину своих страданий и не погибнуть напрасно, Илья должен ввязаться в бой с этим чуждым, добровольно поднять глаза на неведомого врага и признать, что война и есть то самое «ненормальное», неестественное состояние человека и неправильный ход событий.

    Он путешествует по своему дневнику, загадывая себе загадки: как человек может убить другого человека? Находит это беспричинным: «…что во мне такого  соблазнительного,  чтобы целиться, и где этот соблазн сидит: во лбу? в  груди?  в  животе?  И сколько я себя ни осматриваю и сколько ни ощупываю, вижу  только  одно:  человек  я как человек, и только дураку придет в голову стрелять   в  меня». Рассуждения о новом предназначении личности – аллюзия на сверхчеловека: «Нет,  не  могу  принять этой новой фигуры, взлетевшей под облака, чтобы  оттуда  зажаривать  бомбами».  Мир и империи рушатся, потому что рушится сама личность. К этому Дементьев приходит постепенно, строчка за строчкой, перенаправляя свой потенциальный жизненный опыт в дневниковые записи и – разрушаясь.

    Дневник начинает замещать реальность, становится единственным его слушателем: не получается Дементьеву облегчить горе матери его жены –  Инны Ивановны. Муки из-за гибели ее сына Павлуши он изливает в записях, не делит с живой страдающей душой. Не находит у Ильи поддержки и стремление жены Сашеньки помогать раненым в лазарете, потому как не остается времени на ее собственную семью. Раздражают невинные дети. Потому что – война. Потому что – не до любви сейчас. И вновь пишет Илья Дмитриевич, открывает свое бедное сердце молчаливому дневнику.

    Исследователи отмечают, что повесть построена по принципу замыкания главного героя и его постепенного открытия миру и людям, совместному переживанию горя. В начале – обособленность: «…крайне важно и необходимо, чтобы никто не читал написанного мною, иначе я потеряю свободу в выражении своих мыслей». Но его спасение – в другом человеке. Первая попытка – и Илья Дмитриевич уже адресует свои записи читателю, коллеге Андрею Васильевичу. Однако попытка проваливается: тот уходит на фронт, где гибнет. Илья вновь остается в тоскливом одиночестве, хотя рядом –  жена и дети, которые на это время становятся ему чужими. Подъем общественного настроения, вызванный успехами России, тут же сменяется унынием: «Никого мне не жаль, никого я не люблю; и живет во мне одна только голая ненависть».

    Андреев водит своего героя по краю сознания, бросает из безумного бреда в рассудительность. Еще вчера, горячо рассуждавший о страшных смертях, Дементьев вдруг будто бы примиряется с погибелью и отдает на расправу свой мир: «Убить – это пустяки, это случается, главное, чтобы зарыть. Как только зарыт, так ничего не видно, все хорошо».

     В итоге Илья решает, что его собственная война проиграна. Он собирается завершить свою жизнь. Важно, что к предсмертной записке, адресованной жене, он прилагает и свой дневник – все то, что он некогда мог сказать своей любимой Сашеньке, однако не сказал.

    И как только он сталкивается с  гибелью самого себя – прозревает окончательно. Война – это смерть. Увидев вблизи свою смерть, он вдруг понимает ее глупую причину, признает, называет по имени («чудовище!»), потому что она – здесь, в нем самом, только что собиравшемся лишить себя жизни и, в сущности, она – это он сам, чудовище, которое слепила война: «Так это все война! Война! – подумал я и сразу увидел всю войну,  какая  она  ужасная,  какая  гибельная.  Забыл,  что я в Петербурге, забыл,  что  стою  на мосту, все забыл окружающее – и вижу только войну, всю ее».

    Борьба от незнания к знанию, от безумия – к разумному и духовному переживанию событий, избавление от страха и обретение любви. Из этой битвы Илья выходит закаленным бойцом, его единственное желание – облегчить боль несчастного своего собрата, дать ему свое объятие, что он и делает в меру своих сил. Но не объять Илье всего мира: собратья продолжают миллионами погибать на полях сражений, и конца этому нет.  Остается его собственное преображение и мука со-страдания к человеку: «...горит у меня сердце, и так  я  тянусь к кому-то руками: прийди! дай прикоснуться! Я так люблю тебя, милый, милый ты мой!.. И всё плачу, всё плачу, всё плачу».

    Так и шел Илья Дмитриевич «на руках, как акробат», переживая время войны, неестественное для человека время, пока не встал на ноги, пока не открылся в его бедной душе второй фронт – чувство причастности к личности другого, не излечившее, однако, его до конца.

 

Время ласточек. М. Осоргин

    Художественное произведение, по мнению одного из наших современных ученых, – это сокращенная Вселенная. Однако писатель Михаил Осоргин и сокращать ничего не стал. Мировая война – слишком малый масштаб для автора романа «Сивцев Вражек», эмигранта первой волны. Что такое войны и революции для беспредельности Вселенной, откуда взгляд повествователя переносит нас сначала в Солнечную систему, а затем на Землю, в Россию, а потом уже в Москву, на тот самый Сивцев Вражек, в домик, который на долгие годы завертелся в вихре войн и революций, но куда с поразительным упрямством по весне прилетают ласточки и вьют свои гнезда.

    Это роман о неистребимой силе жизни, о том, что каждому событию отведен в ней свой черед, как однажды и было сказано: рыданию и пляске, молчанию и разговору, любви и ненависти, войне и миру. И поэтому Первая мировая, революция и война Гражданская, слитые как в истории, так и в романе воедино, – не что иное, как страшный событийный фон жизни, хроника, которая, впрочем, ею и преодолевается: «На одной и той же улице умер человек, не отложив дня смерти до развязки событий, и родился  младенец,  не испугавшись будущего. И  в семьях  их  эти случаи были событием большим, чем великая война».

    Здесь главные герои говорят на общечеловеческом и незамысловатом языке, где смерть, война и страдания – это плохо, а жизнь, любовь и красота – это хорошо. И всё бывает, и всё случается. Вот почему события революции вызывают у Танюши, центрального образа романа, одно лишь недоумение: «Я думала, что революция – это героическое. А тут все боятся и не понимают... Знаете, Вася, мне не нравится ваша революция!». Ей вторит её дедушка, профессор орнитологии Иван Александрович, не разделяющий восторга прогрессивного студента Васи по поводу того, что вот теперь-то, когда мир вскипает, и начинается интересная жизнь: «Жить, милый мой, всегда интересно, и никаких для этого особенных событий не требуется, а уж вернее – наоборот».

 

Диссонанс войны

    Война, как и Вселенная, имеет свой ритм. Это понял чуткий композитор Эдуард Львович, старый учитель музыка Танюши, услыхавший полет пуль во время Октябрьской революции: «Смысл  пулеметной стрельбы был  Эдуарду Львовичу совершенно и окончательно чужд  (это не из его  мира),  но ритм был как раз его областью». Оставалось только примирить его с ритмом пульса композитора: «О какой-нибудь мелодии не могло  быть  и  речи.  Прекрасно, пусть  будут диссонансы; можно  и  на  них построить музыкальную  идею, – но  непременно должен  быть  смысл,  единый  и обязательный  для  всех закон  гармонии».

    Гармонии и примирения не со смертью и убийством ищет музыкант. В эти страшные минуты он призывает на помощь свой собственный мир музыки, тем самым защищая его право на существование. Пулеметную трель смерти он преобразует в ритмичные диссонансы, что и позволяет ему в эту ночь не сойти с ума и не погибнуть. Это – его ответ войне, его собственное заявление о том, что он будет сопротивляться. Такой шанс будет дан всем героям романа – от старого профессора орнитолога до дезертира Первой мировой, впоследствии красного комиссара Андрея Колчагина. Он погибнет на полях братской войны: «Со времени дезертирства своего Андрей Колчагин вкусил многого: вкусил свободы от обязательств, ему навязанных силой, вкусил власти, вкусил жизни легкой, почти барской. Полюбил красоту звонкого слова, сам научился говорить его, проникся духом воина-профессионала, понял смысл подвига, малоценность чужой жизни, высокую цену своей».

    А вот в Иване Александровиче сомнений нет: несмотря ни на что, он продолжает работать в своем кабинете, изучать птиц. Его прочная связь с жизнью – черта характера: «седобородый профессор умирать не хотел, а смерти не боялся только потому, что в юности и в старости был мужчиной и умницей». Эту черту он передаст своей внучке Танюше по праву наследования, потому что он – образ прекрасного, но уходящего прошлого, она – грядущее будущее, девушка, которая говорит, глядя на свое отражение, что она хочет жить, и первая небесная звезда отвечает ей: «Axios – Достойна!». И оба – выразители незыблемого порядка смены времен.

    И когда начинается война, в их доме не стихают музыкальные вечера, по-прежнему встречаются любящие друзья. Вот только в какой-то момент тапер неожиданно обрывает танец. Уходят близкие, гибнут на войне друзья, но затем вновь продолжается рассказ о днях России и мира. 

    Осоргин выступает скорее как бесстрастный художник, его задача – зафиксировать, кадр за кадром показывать ход событий. Построение романа кинематографично, повествователь монтирует сцены из жизни, проводит параллели, на скрещивании эпизодов создает метафоры. От бытовых событий он может перенестись в мир природы. Когда начинается Первая мировая – она не меняется: «...ни  одна травинка в  поле, ни один белый цветик, росший зачем – неведомо,  не взволновался величием  минуты, ни один  горный ручей не ускорил светлого бега, ни одно облачко не пролило лишней слезы».

    Слезы проливает человек, и вот он сам уже другими глазами смотрит на мир и природу, превращая живое в неживое, сравнивая пули с летающими шмелями: «Отныне впредь на много лет ничья ищущая мысль,  ничье живописующее перо не запашет и не взрастит поля без красных маков войны. Отошло в далекое прошлое время василька и полевой астры. Земля дышит злостью и сочит кровь».

    Повествователь знает, что война не только борется с жизнью, но обезличивает ее, когда уже трудно вести счет погибших: «Живое исчезло в округлении цифр». Она лишает человека имени. Вот перед нами история блистательного офицера Александра Стольникова, который лишился на фронте ног и рук, и с тех пор его имя – Обрубок. Под этим именем он и фигурирует в романе до самой своей смерти. Но в этой Вселенной продолжает существовать микрокосм человеческой личности, его дом и семья, для которой эти солдаты уникальны: «В массе они были великой военной силой, по отдельности – Иванами, Василиями, Миколаями из деревни Вытяжки близ села Крутояр».

    Задача Осоргина – не заговорить смерть, а оправдать и защитить жизнь. Она продолжается, когда уже отгремели войны – Великая и Гражданская,  когда начинает созревать новая, небывалая Россия, со странным и пока непонятным лицом, возрастающая в канцеляриях и бесчисленных бумагах, с которыми по городу носятся комиссары. Но расцветает и Танюша, из девушки превращается в молодую и прекрасную женщину, повествователь же чуть приоткрывает тайну ее счастливого будущего – в кругу собственной семьи, новых людей и новой жизни. И ласточки, как и прежде, будут прилетать в этот дом. Земля жива, остается Сивцев Вражек, старая Москва, Россия, Солнечная система и беспредельность Вселенной.

 

Три орешка. И. Шмелев

    17 мая 1927 года русский писатель Иван Шмелев проснулся в Париже, где он просыпался вот уже 4 года, и записал свой сон: «Видел Сережечку... где-то в большой комнате у столба. Я его, кажется, целую, или с великой жалостью держу за плечи. Он, кажется, в ночной сорочке... И его глаза, милые, кроткие глаза...» Сережа, Сергей Иванович Шмелев – сын писателя, участник Первой мировой войны, потерявший на ее фронтах здоровье, молодость и красоту. Сергей вернулся инвалидом – был отравлен немецкими газами (о кодексе чести во время боя мир стал забывать еще со времен Столетней войны). Погиб юноша в Гражданскую войну – его расстреляли в Феодосии. Сергей стал жертвой и символом того времени – проклятого, безжалостного. Если надо посмотреть на героя Первой мировой – то вот он. Его милые, кроткие глаза – и немецкие отравляющие газы. Милые, кроткие глаза – и расстрелы в Крыму. Наконец, милые, кроткие глаза – и полное забвение в собственной стране на десятилетия.

    Шмелев не мог молчать о Сереже, не мог и говорить о нём. В эпопее «Солнце мертвых» – тайное, немое упоминание: «Грецкий орех, красавец...  Он  входит  в  силу.  Впервые  зачавший,  он подарил нам в прошлом году три орешка – поровну всем...  Спасибо  за  ласку, милый. Нас теперь только двое...».

    Он однажды написал сыну на фронт: «Я, брат, чувствую, как крепко связан с тобой. Я, брат, все помню. Как тогда, в какой-то чайной неожиданно ярко почувствовал, как мы с тобой крепко родны, как ты мне дорог, мой славный сынка. Без тебя мне конец. Это, брат, я знаю». Возможно, именно поэтому Шмелеву было важно написать произведение о войне, которая настигла его страну, которая пока лишь на время забрала от него любимого сына. Потому что в каждом русском лице – лицо его сына, в каждом взгляде – его взгляд. Народ никогда у Шмелева не сливается в единую безличную массу, каждый – человек, каждый – личность.

    В 1917 году он пишет ряд очерков под общим названием «Суровые дни». В них герои говорят на языке загадочного русского мира своими собственными голосами, которые сливаются в единый лик России, и вот уже гоголевский образ обретает свою цель и пробуждается от долгого сна: «Спешит Россия, летит на железных крыльях с широких своих просторов на потревоженные границы. Шумит и шумит железной гремью. И болит сердце, хоть верит и твердо знает, что после великих бурь приходят долгие, незакатные дни».

 

Незакатные дни

    У русского народа есть два основных события, которые определяют его жизнь: ярмарка (праздник) и война, а на их фоне – непрекращающееся богомолье. А если бы не было богомолья, то и не о чем было бы писать Ивану Сергеевичу.

    Праздники Шмелев изобразил в романе «Лето Господне», в котором жизнь расцвечена как церковное торжество с его радостями и скорбями, а в итоге – снова радостями. А вот войну, как народную русскую беду, он пережил в очерках «Суровые дни». Их он создавал по пятам Первой мировой. Леонид Андреев, который беспокоился, что писатели недостаточно говорят о значимости Великой войны, называл Шмелева правдивейшим из авторов, потому что ему удалось показать обновленное бытие «великого царства мужицкого». Свобода России под угрозой, поэтому народ будет ее спасать. А важнее всего то, считает Андреев, что в «Суровых днях» жизнь народа дана во всей свой простоте, не возвышена и не унижена, как это часто бывает в непрекращающихся спорах интеллигенции о своих соотечественниках.

    Вглядываясь в молчаливые и строгие лица Калужских крестьян, идущих на войну или провожающих родных, Шмелев замечает одно: «С такими лицами входят в Церковь». Это – взгляд «туда». Так, по Шмелеву, смотрит русский человек, всему придает великое значение.

    В сущности, каждое произведение Шмелева – это про ожидание грядущего Царства Божия, поэтому его герои не разделяют «здесь» и «потом». Вся их жизнь – это всегда вневременное литургическое пространство, где вместе с человеком молится весь сонм святых. И когда наступает Великая война, повествователь, разговаривающий с простым лавочником, не слышит от него ропота, а на вопрос о будущем получает ответ: «...у нас пословица такая есть: зачинщику первый кнут. И это так и будет-с. И вот вам порука! И показывает на образ Николы».

    И даже в описаниях необъятных просторов России вызревает метафора Царствия Небесного, сама любовь повествователя к этой земле наделяет ее образами Рая: «Покойно кругом. Никто не подойдет, нет врагов здесь, в Калужской губернии, на тихой речке. И нигде на родной земле нет врагов. За лесами? За лесами поля, за полями опять леса, − родные леса, родные поля, − деревни, города с трубами, а за ними опять леса и поля».

    Однако вновь и вновь в этот Рай вторгаются враги, радость постепенно уходит из этих мест. Суровое молчание, бывшее ответом на военный вызов, превращается в задумчивость. В очерке «Правда дяди Семена» герой обращается к естественной для этих времен теме, размышляет о бессмысленности войны, об удивительной ее неразумности: «Это называется − образованные!.. ...которые все науки учили, и как людей лучше потравить, дар Божий… Газ летучий употребляют, чисто на крыс! Закон Божий учили… и в Бога признают».

   Война меняет дядю Семена. Из спокойного русского старика он превращается в нервного страдальца, который свои последние силы тратит на страшный диалог с невидимым врагом. В его лице – измученный испытаниями народ. Действительно, по закону войны он должен ненавидеть врага, и ненависть эта портит его выразительные черты лица: «Ну, когда-ж предел-то будет, а?! Так никто и не знает?..». Но вот он будто понимает что-то: «Может, через эту войну нас увидим...». От мыслей о враге он обращается к образу народа, который наделяется чертами страдающего праведника, но которому, подобно Иову, в этих страданиях откроется парадоксальная правда о нем самом и о замысле Бога.  «Мы войны не хотели...», – рассуждал лавочник в самом начале цикла очерков. В конце повествования старик Семен будто бы подхватывает эту фразу и дополняет: война – испытание для народа, в котором явным станет и его предназначение. И снова – ожидание будущего века, вера в провидение и в то, что эти грозные бури даны нам для чего-то особенно важного, что, возможно, не сразу откроется русскому человеку, быть может, и через сто лет. Так оно и произошло.

    В последние дни Первой мировой перед Россией расстилается неведомое будущее, которое еще более мучительно, чем война. Они верили в свою победу, потому что хорошо знали Россию, но не ожидали, что удар будет нанесен изнутри. Продолжение будет рассказано Шмелевым в его последующих творениях. Но как было в начале войны, так и в бесславном ее финале люди «Суровых дней», думая о будущем, глядя в звездное небо, могут сказать лишь одно: «...только Господь знает».

    Переживая мрак даже самой страшной ночи, Шмелев проявлял мужество и не давал права ни себе, ни своим героям усомниться в том, что жизнь неистребима не в цикличном своем повторении, как это мыслилось Осоргиным, а вполне себе в частном. Не потому ли в самом трагическом своем произведении «Солнце мертвых» его интонации неизбежно возвращают нас к уже некогда сказанному: «Ей, гряди, Господи Иисусе!». Шмелев соприкоснулся с неведомым послевоенным будущим, которого не могли в бескрайних просторах высмотреть герои «Суровых дней». Не было уже Сережи, не было его собственной России, но Иван Сергеевич писал из Франции: «Я верю в чудо! Великое воскресение да будет…».

Недопустимы и будут удалены комментарии, содержащие рекламу, любые нецензурные выражения, в том числе затрагивающие честь и достоинство личности (мат, оскорбления, клевета, включая маскирующие символы в виде звезд или пропуска букв), заведомо ложная или недостоверная информация, которая может нанести вред обществу (читателям), явное неуважение к обществу, государству РФ, государственным символам РФ, органам государственной власти РФ, а также любое нарушение законодательства РФ.