Государевы люди

Трудно отыскать теперь в России район, где нет своего детского дома или интерната для престарелых. Большинство их обитателей — что дети, что старики — сироты социальные. Государство выполняет свои обязанности по призрению обездоленных. Но горек казённый хлеб.

В полдень второго июня на хуторе Ленина Белокалитвинского района народ собрался на праздник, которого здесь ждали 18 лет. В далёком 1992 году заложили на хуторе больницу. А потом всё как у всех — времена-то были непростые, заморозили стройку. Через десять лет тогдашний глава района Анатолий Романов нашёл возможность привлечь к долгострою внимание областных властей. Только теперь предлагалось реконструировать помещение под другие социальные нужды — как дом-интернат для престарелых и инвалидов. Для белокалитвинцев вопрос не праздный: пожилых людей в этом районе больше, чем в каком-либо другом на Дону. 50 рабочих мест — тоже хутору большое подспорье. Несколько лет заняли согласования, а в августе 2007-го закипела стройка по новой. Да и по-современному заодно. Инфраструктура интерната выполнена с перспективой, отвечает всем требованиям надзорных органов и по санитарным, и по противопожарным, и по экологическим нормам. Обес¬печено бесперебойное водо— и электроснабжение, установлено уникальное теплооборудование, очистная канализационная биоустановка — едва ли не последнее слово в мировых достижениях. Про бытовые удобства и говорить не приходится — на высшем уровне. Обитателей в интернате пока немного, 12 человек (а мест — 50). Кто здесь месяц, кто неделю, кто и того меньше.

«То я сам себе хозяин...»
Иван Дмитриевич Назаренко, «пробивая» прогулочной коляской путь сквозь толпу, гостеприимно привёл в свою комнату. Две аккуратно застеленных железных кровати, общий шкаф для одежды, индивидуальные тумбочки. По-гостиничному спартански.
— Из-за инвалидности, наверное, здесь оказались?
— Не-е-ет. Я бегал, как зайчик. Калекой в прошлом году стал. Лежал как-то в больнице, мне в один глаз лекарства, видно, передали, он и ослеп. А в прежнем интернате собачке будку сделали. Сосед спрашивает: «Видел, Жучке какой матрас постелили?» Пошёл покурить, на будке этой посидел, а потом про матрас вспомнил, решил заглянуть, да сослепу за бордюр зацепился. Левое колено вдребезги. А врачи так отнеслись... Ну и срослось неправильно, одна нога короче получилась. Теперь говорят: «Давай 30 тысяч, мы тебе операцию сделаем, исправим». Вот, собираю. Сделаю ногу — буду ходить самостоятельно.
Из 72 лет в казённом доме Иван Дмитриевич живёт последние четыре. После смерти второй жены не захотел оставаться один в опустевшем доме. Дочь звала, да пенсионер рассудил: «Кому мы нужны? То я сам себе хозяин — не надо выглядывать, что можно сделать, чего нет». Дочь навещает часто, сын реже бывает, в Ростове живёт.
— После армии я на электрослесаря выучился и ровнёхонько тридцать лет и три года, как Илья Муромец на печи, в шахте отработал, на пенсию уходил — самую большую по тем временам получал — 176 рублей. Коммунистом был, два срока депутатом местного совета избирали, — не без гордости вспоминает ветеран прошлое. И на будущее планы строит с удовольствием: — Вот сделаю ногу, ходить начну, на рыбалку буду проситься...

«Дома стены помогают»
Совсем иначе оказалась в «богоугодном заведении» Лидия Степановна Савина.
— Дети так решили. Сноха, — с обидой поясняет женщина. — Шестерых я родила. Сейчас в живых остались двое. Младший сын получил в шахте увечье, два года подряд по бесплатной путёвке на курорт ездил. В Сочи Люба его и опутала. Меня обманула. Говорила, мы тебя определим. Сын с собой хотел забрать, он к ней в Рос¬тов переехал. Дом мой продали. Хороший был, кирпичный, пятикомнатный. Они сами всё оформляли. А когда деньги получили, меня в стардом отвезли, — платок у Лидии Степановны всё время наготове, слёзы сами текут от воспоминаний. — И вторая сноха сказала: не нужна мать. Всю жизнь для детей жила только. Продукты сумками передавала, деньги посылала... Теперь старший сын вообще не приезжает — далеко из Толь¬ятти, младший — редко.
— Лидия Степановна, но сейчас, наверное, не смогли бы жить одна? Сами говорите, болячек не счесть: диабет, глухота, паралич перенесли.
— Дома стены помогают.

«К детям не просилась — бесполезно»
Мария Андреевна Качалкина, соседка Савиной по комнате, — на сегодняшний день старейшая обитательница дома, ей 85 в июле исполнится. Рассказывая, она всё время жалуется на память, но на вопрос, сколько лет уже живёт в интернатах, отвечает без запинки: «8 сентября семь будет». Коллективное одиночество она выбрала себе сама. Своих детей у Марии Андреевны не было, воспитала четверых чужих, которые стали ей родными, мамой называли. Когда одной стало трудно, продала дом, разделила на всех деньги и успокоила: «Доживать в стардоме буду».
— А они звали?
— Ага, — прозвучало почему-то неубедительно.
— На детей обида есть?
— Они тоже так сейчас живут, — машет рукой. — Старшая дочь уже умерла, сын болеет. Плохо живут. Потому и не просилась — бесполезно.

«Если б не эти дома, где б мы были?»
Нина Филипповна Смагина лишнему общению только рада. Про жизнь рассказывает охотно.
— Я и не знала, что есть такие дома. Я ж 26 лет уже бомж. Жила в Москве, работала на кондитерской фабрике, «Красный Октябрь», знаете, наверное. Детей не было, муж умер рано, прожили всего 16 лет вместе. А в 1984 году брат из тюрьмы освободился и выгнал меня из родительской квартиры, сына туда своего поселил. И стала я в 43 года бомжом. Нет, на улице не спала ни дня, не подумайте. Квартиры снимала. Потом одна женщина дала адрес в Белой Калитве. Здесь тогда жильё дёшево обходилось, 30 рублей в месяц. Работала в больнице, в кафе сторожем. Про интернаты совсем недавно узнала. Если б не эти дома, где б мы были? Счастье, что есть такие.
Наверное, так считает и Наталья Ивановна Дьяченко. Но приставать к ней с расспросами не стала: женщина листала семейный альбом и плакала. Повар Григорий Широкоряденко с Натальей Ивановной знаком по прежнему интернату, как настоящий психотерапевт успокаи¬вает её, а мне поясняет: «Единственного сына похоронила».
Нарядные ленинцы, арка из шаров над входом, перерезание красной ленточки — все атрибуты праздника. Но даже в выступ¬лениях областного министра Елены Скидан, представителей белокалитвинских властей была разумная сдержанность. Как-то все понимали: радоваться особо нечему, что на Дону около двух с половиной тысяч престарелых живут в казённых домах. Для кого-то это единственный выход, спору нет. Но большинство — «социальные сироты». Кто в этом виноват? Сами старики, испортившие в своё время отношения с детьми, дети ли, обстоятельства? Никогда не забуду письмо взрослой женщины, сироты военного времени. «Я — государственная...» — начиналось оно. И столько было горечи в этой безродности. Государство может накормить, дать кров, но семью оно не заменит.
...Жительница хутора Ленина, девяностотрёхлетняя Серафима Васильевна Чернышова, наблюдала за торжественными сборами в интернате через раскрытые ворота своего двора. Живёт она как раз напротив. Тут же сидели гости — сын, дочь, соседка. На жизнь свою бабушка не ропщет, хотя рано осталась вдовой, одна растила детей, более семи лет только подземного стажа выработала. Разменяв последний десяток века, стала она во многом беспомощной, но про интернат и слышать не хочет: «Здесь я — хозяйка».

Недопустимы и будут удалены комментарии, содержащие рекламу, любые нецензурные выражения, в том числе затрагивающие честь и достоинство личности (мат, оскорбления, клевета, включая маскирующие символы в виде звезд или пропуска букв), заведомо ложная или недостоверная информация, которая может нанести вред обществу (читателям), явное неуважение к обществу, государству РФ, государственным символам РФ, органам государственной власти РФ, а также любое нарушение законодательства РФ.